Неточные совпадения
Он сидел на кровати
в темноте, скорчившись и обняв свои колени и, сдерживая дыхание от напряжения мысли, думал. Но чем более он напрягал мысль, тем только яснее ему становилось, что это несомненно так, что действительно он забыл, просмотрел
в жизни одно маленькое обстоятельство ― то, что придет смерть, и всё кончится, что ничего и не
стоило начинать и что помочь этому никак нельзя. Да, это ужасно, но это так.
Я вошел
в эту комнату и увидел
в темноте человека, запыленного и обросшего бородой; он
стоял здесь у камина.
— Не
стоит, — тихо сказал Тагильский. —
Темнота отлично сближает людей…
в некоторых случаях. Правом допрашивать вас я — не облечен. Пришел к вам не как лицо прокурорского надзора, а как интеллигент к таковому же, пришел на предмет консультации по некоему весьма темному делу. Вы можете поверить
в это?
Устав
стоять, он обернулся, —
в комнате было темно;
в углу у дивана горела маленькая лампа-ночник, постель на одном диване была пуста, а на белой подушке другой постели торчала черная борода Захария. Самгин почувствовал себя обиженным, — неужели для него не нашлось отдельной комнаты? Схватив ручку шпингалета, он шумно открыл дверь на террасу, — там,
в темноте, кто-то пошевелился, крякнув.
Забор был высок, бесконечно длинен и уходил
в темноту,
в дым, но
в одном месте он переломился, образовал угол, на углу
стоял Туробоев, протягивая руку, и кричал...
В темноте Самгин наткнулся на спинку какой-то мебели, нащупал шершавое сиденье, осторожно уселся. Здесь было прохладнее, чем наверху, но тоже
стоял крепкий запах пыли.
Он заснул. Клим Иванович Самгин тоже чувствовал себя охмелевшим от сытости и вина, от событий. Закурил,
постоял у окна, глядя вниз,
в темноту, там, быстро и бесшумно, как рыбы, плавали грубо оформленные фигуры людей, заметные только потому, что они были темнее
темноты.
Против двери
стоял кондуктор со стеариновой свечою
в руке, высокий и толстый человек с белыми усами, два солдата с винтовками и еще несколько человек, невидимых
в темноте.
Ночь была темна, небо покрыто тучами,
в двух шагах от себя нельзя было ничего видеть, но Марья Кириловна шла
в темноте по знакомым дорожкам и через минуту очутилась у беседки; тут остановилась она, дабы перевести дух и явиться перед Дефоржем с видом равнодушным и неторопливым. Но Дефорж
стоял уже перед нею.
Я напряг зрение
в темноте и отличил силуэты темных фигур, которые
стояли около нашего экипажа.
Но озарила меня тогда вдруг мысль моего милого брата, которую слышал от него
в детстве моем: «
Стою ли я того и весь-то, чтобы мне другой служил, а чтоб я, за нищету и
темноту его, им помыкал?» И подивился я тогда же, сколь самые простые мысли, воочию ясные, поздно появляются
в уме нашем.
Он
стоял один,
в темноте,
в углу и вдруг схватил себя обеими руками за голову.
«Он
в освещенном вагоне, на бархатном кресле сидит, шутит, пьет, а я вот здесь,
в грязи,
в темноте, под дождем и ветром —
стою и плачу», подумала Катюша, остановилась и, закинув голову назад и схватившись за нее руками, зарыдала.
Кое-где стучали
в доску, лениво раздавалось откуда-то протяжное: «Слушай!» Только от собачьего лая
стоял глухой гул над городом. Но все превозмогала тишина,
темнота и невозмутимый покой.
В субботу, перед всенощной, кто-то привел меня
в кухню; там было темно и тихо. Помню плотно прикрытые двери
в сени и
в комнаты, а за окнами серую муть осеннего вечера, шорох дождя. Перед черным челом печи на широкой скамье сидел сердитый, непохожий на себя Цыганок; дедушка,
стоя в углу у лохани, выбирал из ведра с водою длинные прутья, мерял их, складывая один с другим, и со свистом размахивал ими по воздуху. Бабушка,
стоя где-то
в темноте, громко нюхала табак и ворчала...
Дед, темный и немой,
стоял у окна, вслушиваясь
в работу людей, разорявших его добро; бабушка бегала где-то по двору, невидимая
в темноте, и умоляюще взывала...
Дедова кровать
стояла в переднем углу, почти под образами, он ложился головою к ним и окошку, — ложился и долго ворчал
в темноте...
Дерсу
стоял боком и, заслонив ладонью свет от костра, всматривался
в темноту ночи.
Когда я прошел всю главную улицу почти до моря, пароходы еще
стояли на рейде, и когда я повернул направо, послышались голоса и громкий смех, и
в темноте показались ярко освещенные окна, и стало похоже, будто я
в захолустном городке осеннею ночью пробираюсь к клубу.
На следующий вечер старший брат, проходя через темную гостиную, вдруг закричал и со всех ног кинулся
в кабинет отца.
В гостиной он увидел высокую белую фигуру, как та «душа», о которой рассказывал капитан. Отец велел нам идти за ним… Мы подошли к порогу и заглянули
в гостиную. Слабый отблеск света падал на пол и терялся
в темноте. У левой стены
стояло что-то высокое, белое, действительно похожее на фигуру.
Я
стою, молчу, гляжу на нее, а она из
темноты точно тоже глядит на меня, не шелохнется… «Только зачем же, думаю, она на стул встала?» — «Оля, — шепчу я, робею сама, — Оля, слышишь ты?» Только вдруг как будто во мне все озарилось, шагнула я, кинула обе руки вперед, прямо на нее, обхватила, а она у меня
в руках качается, хватаю, а она качается, понимаю я все и не хочу понимать…
И, если говорить по правде, уже не
в Машеньку ли влюбился, по-настоящему и мгновенно, несчастный юнкер
в тот вечер, когда она играла Шопена, а он
стоял, прислонившись к пианино, и то видел, то не видел ее нежное лицо, такое странное и такое изменчивое
в темноте.
Он очутился
в темноте и стал положительно
в тупик. Только через несколько минут он сообразил, что
стоит перед второй портьерой, откинул ее и вошел
в будуар Зинаиды Павловны.
Они тихо подвигаются бесформенными тенями
в темноте и так же, как «Хведько», о чем-то плачут, быть может, оттого, что и над горой и над долиной
стоят эти печальные, протяжные стоны Иохимовой песни, — песни о «необачном козачине», что променял молодую женку на походную трубку и на боевые невзгоды.
Звон серпов смолк, но мальчик знает, что жнецы там, на горе, что они остались, но они не слышны, потому что они высоко, так же высоко, как сосны, шум которых он слышал,
стоя под утесом. А внизу, над рекой, раздается частый ровный топот конских копыт… Их много, от них
стоит неясный гул там,
в темноте, под горой. Это «идут козаки».
Петр Степанович быстро обернулся. На пороге, из
темноты, выступила новая фигура — Федька,
в полушубке, но без шапки, как дома. Он
стоял и посмеивался, скаля свои ровные белые зубы. Черные с желтым отливом глаза его осторожно шмыгали по комнате, наблюдая господ. Он чего-то не понимал; его, очевидно, сейчас привел Кириллов, и к нему-то обращался его вопросительный взгляд;
стоял он на пороге, но переходить
в комнату не хотел.
Татьяна молчала.
В темноте мать видела слабый контур ее прямой фигуры, серой на ночном фоне печи. Она
стояла неподвижно. Мать
в тоске закрыла глаза.
И отлегало от души, и дрожь
в ней затихала. Я уже колебался: не оставить ли аптекаря, так и быть,
в Туле? И вдруг опять острая боль пробивала душу, и я вспоминал: вовсе я не Тришатный, аптекарь спокойно
стоит себе за конторкой и совсем не раскаивается
в том, что так меня обидел. И я дальше, дальше шел
в вьюжную
темноту и курящиеся сугробы.
Стоя под ее низкими, густыми ветвями, я мог хорошо видеть, насколько позволяла ночная
темнота, что происходило вокруг; тут же вилась дорожка, которая мне всегда казалась таинственной: она змеей проползала под забором, носившим
в этом месте следы перелезавших ног, и вела к круглой беседке из сплошных акаций.
Длинный черный гроб, сделанный непомерной глубины и ширины, ввиду сказанной нескладности трупа,
стоял на полу.
В ногах его горела свеча. Остальная комната была темна, и
темнота эта ощущалась по мере удаления от гроба, так что у дверей из гостиной, чрез которые ожидали вдову, было совсем черно.
Я не знал, какое я занимаю положение
в отношении центра города;
постояв, подумав и выбрав из своего фланелевого костюма все колючие шарики и обобрав шлепки липкого теста, которое следовало бы запретить, я пошел вверх, среди относительной
темноты.
В темноте, на полянке, остановились.
В некотором отдалении, за редкими, прозрачными по-зимнему деревьями, молчаливо двигались два фонарика: там
стояли виселицы.
А на другой день, когда корвет уже был далеко от С.-Франциско, Ашанин первый раз вступил на офицерскую вахту с 8 до 12 ночи и, гордый новой и ответственной обязанностью, зорко и внимательно посматривал и на горизонт, и на паруса и все представлял себе опасности: то ему казалось, что брам-стеньги гнутся и надо убрать брамсели, то ему мерещились
в темноте ночи впереди огоньки встречного судна, то казалось, что на горизонте чернеет шквалистое облачко, — и он нервно и слишком громко командовал: «на марс-фалах
стоять!» или «вперед смотреть!», посылал за капитаном и смущался, что напрасно его беспокоил.
Володя к концу вахты уже более не беспокоил часовых так часто, как прежде, особенно после того, как услыхал замечание, сделанное на его счет каким-то матросом, не заметившим
в темноте, что Ашанин
стоит тут же около.
Аннушка прочитала свои молитвы, и обе девушки стали раздеваться. Потом Роза завернула газовый рожок, и свет погас. Через некоторое время
в темноте обозначилось окно, а за окном высоко над продолжающим гудеть огромным городом
стояла небольшая, бледная луна.
Всякий человек
в своей жизни находится по отношению к истине
в положении путника, идущего
в темноте при свете впереди двигающегося фонаря: он не видит того, что еще не освещено фонарем, не видит и того, что он прошел и что закрылось уже
темнотою, и не властен изменить своего отношения ни к тому, ни к другому; но он видит, на каком бы месте пути он ни
стоял, то, что освещено фонарем, и всегда властен выбрать ту или другую сторону дороги, по которой движется.
Нинка
постояла, глядя на ширь пустынной площади, на статую Тимирязева, на густые деревья за нею.
Постояла и пошла туда,
в темноту аллей. Теплынь, смутные весенние запахи. Долго бродила, ничего перед собою не видя.
В голове был жаркий туман, тело дрожало необычною, глубокою, снаружи незаметною дрожью. Медленно повернула — и пошла к квартире Марка.
Каждый раз, как он попадает
в эти края, ему кажется, что он приехал осматривать «катакомбы». Он так и прозвал дворянские кварталы. Едет он вечером по Поварской, по Пречистенке, по Сивцеву Вражку, по переулкам Арбата… Нет жизни. У подъездов хоть бы одна карета
стояла.
В комнатах
темнота. Только где-нибудь
в передней или угловой горит «экономическая» лампочка.
Баушка Лукерья сама вышла за ворота и уговорила Кожина ехать домой. Он молча ее выслушал, повернул лошадей и пропал
в темноте. Старуха
постояла, вздохнула и побрела
в избу. Мыльников уже спал как зарезанный, растянувшись на лавке.
Право, если б я был живописцем, вот бы я какую картину написал: образованный человек
стоит перед мужиком и кланяется ему низко: вылечи, мол, меня, батюшка-мужичок, я пропадаю от болести; а мужик
в свою очередь низко кланяется образованному человеку: научи, мол, меня, батюшка — барин, я пропадаю от
темноты.
Добравшись
в темноте с большим трудом до искомого отверстия, он с частью людей полез туда вперед всех; двигались
стоя на коленях, по одному.
Туман, слякоть. Из угрюмого, враждебного неба льет дождь, или мокрый снег падает. Ветер воет
в темноте. Летом, бывает, светит и солнце, — тогда жаркая духота
стоит над землею, пахнет известкою, пылью, особенно летнею вонью города… Вот мир,
в котором живут герои Достоевского. Описывает он этот мир удивительно.
У кофейни
стояло несколько мажар. Старуха жена и дочь поддерживали под руки тяжело хрипящего о. Воздвиженского, сидевшего на ступеньке крыльца. Маленький и толстый Бубликов, с узелком
в руке, блуждал глазами и откровенно дрожал. С бледною ласковостью улыбался Агапов рядом с хорошенькими своими дочерьми. Болгары сумрачно толпились вокруг и молчали. Яркие звезды сверкали
в небе. Вдали своим отдельным, чуждо ласковым шумом шумело
в темноте море.
Волынской и Зуда бросились на этот крик
в гардеробную, но
в ней, за
темнотой, нельзя было ничего различить. Только слышно было, что хрипел человек, выбивавшийся из шкапа, который
стоял у стены кабинета. Подали свечи, и что же представилось? Барская барыня
в обмороке, растрепанная, исцарапанная, и араб подле нее, хохотавший от всей души.
Бревенчатые стены штольни и потолок стали теряться, контуры стушевались, и мы оказались снова
в темноте. Мне показалось, что свеча моего проводника потухла, — но я ошибался. Он обернулся ко мне, и я увидел крохотное пламя, лениво обвивавшее фитиль. Справа и слева на пространстве немного более двух протянутых рук частым палисадом
стояли бревна, подпиравшие верхние балки потолка. Между ними сквозили острые камни стенки туннеля. Они были покрыты какой-то липкой слизью.
Благодаря
темноте в трех шагах не было даже возможности различить быка, который, как бы сговорившись заодно с Гришкой, смиренно, не трогая ни одним членом, изредка лишь помахивая хвостом,
стоял подле навеса.
Попасть на чердак не
стоило ни малейшего труда,
стоило только лечь грудью на край навеса, спустить ноги
в отверстие кровли — и делу конец: несравненно труднее было найти
в темноте ход
в сени.
С заходом солнца канонада замолкла. Всю ночь по колонным дорогам передвигались с запада на восток пехотные части, батареи, парки. Под небом с мутными звездами далеко разносился
в темноте шум колес по твердой, мерзлой земле.
В третьем часу ночи взошла убывающая луна, — желтая,
в мутной дымке, как будто размазанная. Части всё передвигались, и
в воздухе
стоял непрерывный, ровно-рокочущий шум колес.
Мы шли, шли… Никто из встречных не знал, где деревня Палинпу. На нашей карте ее тоже не было. Ломалась фура, мы останавливались,
стояли, потом двигались дальше. Останавливались над провалившимся мостом, искали
в темноте проезда по льду и двигались опять. Все больше охватывала усталость, кружилась голова. Светлела
в темноте ровно-серая дорога, слева непрерывно тянулась высокая городская стена, за нею мелькали вершины деревьев, гребни изогнутых крыш, — тихие, таинственно чуждые
в своей, особой от нас жизни.
День
стоял очень жаркий, небывалый
в половине августа. Свету было столько на площадке перед Иверской, что пучки восковых свеч внутри часовни еле мерцали из
темноты.